This is Default Slide Title

You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

Read more

This is Default Slide Title

You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

Read more

This is Default Slide Title

You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

Read more

Home Col Widget 1

This is first homepage widget area. To customize it, please navigate to Admin Panel -> Appearance -> Widgets and add widgets to Homepage Column #1.

Home Col Widget 2

This is second homepage widget area. To customize it, please navigate to Admin Panel -> Appearance -> Widgets and add widgets to Homepage Column #2.

Home Col Widget 3

This is third homepage widget area. To customize it, please navigate to Admin Panel -> Appearance -> Widgets and add widgets to Homepage Column #3.

К развалинам Чевенгура Василий Голованов

У нас вы можете скачать книгу К развалинам Чевенгура Василий Голованов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Они — дети телевидения и глобальных процессов. Их образ родины — для меня жестокий постмодернизм, неумолимый, как реклама автомобилей, шоколадок, болтовня политиков или откровения "звезд". А они никак не могут понять, что меня тянет туда — в глушь, в эти опустевшие деревни с пустыми черными окнами, с провалившимися крышами, где прежних жителей осталось едва ли пять, ну — десять человек….

Все последние годы поездки в деревню были наполнены для меня горестной нежностью, будто правда ехал я напоследок повидаться с престарелыми родственниками и еще с чем-то, что потом уйдет навсегда, но что для меня было и останется самым главным в народе, во всей нашей жизни, без чего вся великая литература наша один из немногих даров, которые внесли мы в культуру мировую останется непонятной для наших уже детей клинописью… И, собираясь весною к волжскому истоку, не мог забыть я последней своей — накануне осенью — поездки в деревню.

Я сейчас расскажу про нее, ибо это важно. Для каждого русского человека, которому сейчас от 40 до 50 лет, это важно: Мне трудно это объяснить, но если я скажу, что пластиковый мир порождает пластиковые чувства, слова мои, может быть, станут понятнее. В крестьянской жизни была когда-то счастливая пора: И как раз на эту пору, когда даже грибы и орехи уже собраны и вокруг, над озерами и в лесах, остается только беспричинная красота, которой природа наслаждается как художник, исчерпав свою полезную, плодоносную силу, и выпадает время милых крестьянину праздников: Архангела Михаила, Автонома и Корнилия, после которого всякий корень в земле только зябнет, а не растет.

А 25 сентября — Малая Пречистая — богородичный престольный праздник многих деревень, не исключая и Новотроиц, где обжился мой друг, с которым не раз и не два хотели мы запечатлеть какой-нибудь деревенский праздник, сохраняющий особенности быта и фольклора, да все тянули резину, пока не ясно стало, что, если дальше тянуть, снимать-расспрашивать будет некого.

Через весь выгон один только темнел к озеру, в заиндевевшие сухие тростники, след раннего рыболова. Над озером вместе с солнцем поднималось ослепительное, беспощадной осенней голубизны небо. На склоне, открытом солнечным лучам, уже клубился в чертогах травы розовый пожар: Все это вместе с красками поредевшей листвы, с тишиною того невообразимого объема, когда кажется, что слышишь парашютное паренье паутинок или по отдельности скольженье каждого листа, а уж крик сойки или ворона слышишь в самой дальней глубине леса, — все вместе это было так потрясающе, что, казалось, это и есть счастье.

И самое странное, что всегда так было, с тех пор, как я помню себя. И тогда, давно, много лет назад, когда деревня еще настоящей деревней была, и сейчас, когда от деревни ничего не осталось почти, кроме памяти. И я еду в память о. Это почти принципиально, потому что Чевенгур как состояние души таит в себе тоску и порыв, причем обреченный порыв сырого, неочищенного, темного еще духа. Надо было случиться, чтоб выбор этого порыва пал на меня. После Богучара, свернув с ростовской трассы, попали на прекрасную, пустую сельскую дорогу, постепенно прижимающуюся с юга к Дону.

Съезжать вниз было не только не нужно, но и нельзя. Ребята вылезли из перегретой кабины и стали медленно сходить к реке. Я завел мотор и подъехал к самому краю. Спуск был крутой, но не круче, чем мне случалось преодолевать, только очень длинный. На половине машина почему-то заглохла.

Вместо того чтобы перебросить на скорость, я надавил на тормоз, забыв, что тормоз не держит, — и полетел вниз. Я впервые слышал звук катастрофы, касающийся лично меня, уханье рессор, удары дном о выступы дороги, скрип руля и все гуденье тела автомобиля, которое тоже как будто зачуяло свой смертный час. Я почувствовал, что если сейчас промедлю, дам отморозку нервам и пущу смертный ужас в свое тело — то мне не выбраться отсюда. Я сразу залез в машину, завелся и попер вверх. Подъем в двух местах был такой крутой, что я не видел земли, видел только капот, солнце и чувствовал своей спиной и жопой, как машина, теряя скорость, все задирается, задирается вверх, и в следующий миг, следовательно, должна перевернуться, опрокинуться на крышу, как жучок на спину, и с каким-то еще более ужасным звуком, чем тот, который мне уже довелось испытать, провалиться в бездну.

Я почувствовал, что мотор глохнет. Смертный ужас сковал меня. Если бы я не нажал на газ, все было бы кончено. Наверху, открыв дверь кабины, я подумал, что сейчас сблюю. Так что ж — никто не выйдет живым из Чевенгура? Надо поосторожнее с утопиями. Безрассудный поступок лежит в самой природе Чевенгура; он был, следовательно, запланирован. Он вмурован в качество пространства, по которому мы путешествуем. Он в нас вмурован. Нам мало корректно поставленного эксперимента: Как в свое время мало оказалось Маркса, Каутского и Бакунина — вообще литературы , — потребовалась настоящая революция.

Ко времени Чевенгура красивые жесты уже не стоили ничего. После такого боя психология человека навсегда изменяется, и он не чувствует больше страха, по крайней мере страха от смерти в бою, в особенности от невидимых пуль и прочего слабосильного оружия, бьющего исподтишка. Как древний воин, он видит смерть глаза в глаза и обарывает ее лично. И чем более удачлив и ловок он в бою, чем больше привыкает его конь к запаху крови и злобному храпу чужих коней и людей, тем больше сам воин становится всадником смерти.

И шествие его в страну будущего с открытым сердцем — это и есть Чевенгур! Наверху никто из друзей не сказал мне ни слова. Все понимали, что мы путешествуем в пространстве книги, полной темных и страшных пророчеств. Большевики отравили сердце человека сомнением; над чувствами взошло какое-то жаркое солнце засушливого знания; народ выпал из своего сердечного такта, разозлился и стал мучиться.

Вместо таинственной ночи религии засияла пустая точка науки, осветив пустоту мира. Народ испугался и отчаялся. Тогда были, по-моему, спутаны две вещи — сердце и голова.

Большевики хотели сердце заменить головой, но для головы любопытно знать, что мир наполнен эфиром, а для сердца и эфирный мир будет пуст и безнадежен — до самоубийства То, что большевик, инженер-механик, начальник общественных мелиоративных работ, землеустроитель в пространстве и мироустроитель в пространстве языка Андрей Платонов однажды напишет такое, не мог знать никто, даже он сам.

Лишь отринув призвание устроителя земли и бежав с родины в столицу, нырнув в стихию языка, он обнаружил, как строчка за строчкой, длинными карандашными росчерками она выходит, эта странная книга. Обрабатывая получившиеся куски, он вдруг понял, что пишет роман. Не ко времени совсем явленное пророчество о несчастье человеческом; причем не о несчастье только пришлом, но и несчастье как таковом, человеку вообще присущем, происходит ли оно от ущемления тела, или от неутоленности сердца и ума, от нетерпения жизни, любви и познания, отваги или трусости — но так или иначе — неизбежном.

Неизбежном и в дикой степи, и в освобожденном для полного счастья Чевенгуре, и в городе обычном, губернском, живущем своею ровною жизнью, и в Москве, городе суетном и столичном, где один из платоновских героев или двойников?

Многие русские люди с усердной охотой занимались тем, что уничтожали в себе способности и дарования жизни; одни пили водку, другие сидели с полумертвым умом среди дюжины своих детей, третьи уходили в поле и что-то там тщетно воображали своей фантазией Голод года, голод, вызванный многолетними и беспощадными реквизициями хлеба в Гражданскую войну и засухой, застал Платонова в Воронеже, в должности губернского землеустроителя.

Со штатом то ли в пять, то ли в семь человек и соответствующим бюджетом. Пытается сопротивляться всей той чудовищной массе земли, что с верхних степей пустыми порыжевшими склонами, посеченными косыми шрамами оврагов нависает над прижавшимися к зелени, к воде деревнями, обступая их, словно едва пристывшая магма или осохшее морское дно. Когда через три года засуха и голод в губернии повторились, страна отреагировала.

С засухой надо было что-то делать. Мелиораторам впервые были выделены колоссальные объемы денег. Так возник текст, в котором, как в кино, возникает Платонов — стремительный, решительный, в выгоревшей добела и потертой кожанке, похожий на героя кинобоевика, посвященного грандиозным мелиоративным работам, призванным спасти урожай и сотни тысяч голодных душ.

Все эти реки, о которых мы учили в учебнике географии: Воронеж, Битюг, Хопер, Тихая Сосна Если раздвинуть камыш, то внизу между камышинками мокро. Товарищ Платонов ездит на мужественном корыте, называемом автомобиль. На дорогах сидят суслики. В степи видны телеги. На телегах бочки с водой. Есть места, где воды нету на сорок верст. Пустыня ползет сюда по оврагам. Тогда на дне их копают колодцы. Есть деревни, где целую ночь стоят с ведрами у колодца. Здесь нужно напоить человека и его лошадь.

Если построить плотины поперек оврагов, то можно сохранить в них воду. Он рабочий лет двадцати шести. Пруды стоят в степи.

Черт вас подери, как вы хороши. Есть пруды длиною в несколько верст. Потом строят вокруг них избы. Товарищ Платонов очень занят. Вода уходит в землю и там течет в больших подземных реках. Так как зимою земля мерзлая, то ночью на плотине жгут костры. Говорил Платонов о литературе, о том, что нельзя описывать закат и нельзя писать рассказов. В темноте ржали сероногие лошади. С ними ночевали кооператоры. Гнали лошадей на случку.

Бил в железный бубен малый и рыл босыми ногами землю. Пели высокими, чистыми голосами. Сифилис здесь в губернии только пятнами. Парень пел частушки невероятного содержания. Как известно из Платона, единый человек был когда-то разъединен на мужчину и женщину. Каждая часть была снабжена приметами. Эти приметы только и упоминались в песне Они соединялись в причудливые сочетания.

Женщина отвечала своей песней. Чрезвычайно институтской и как будто бы не слышавшей бубна. Плотины делают из земли. Замок плотины, самый низ ее, из утрамбованной глины. Нужно напоить человека и лошадь и расселить огромные, скучающие, не могущие работать деревни. Я пролетел над ней аэропланом. У нас что-то не ладилось. Аэроплан летел ушибленным жуком. Стороной проходил косой дождь. Ночевали на берегу в аэроплане, покрывая его брезентом. По трое в кровати. Они больны малярией и госпитализмом.

Люди революции хотят личной судьбы Чудовищная по объему цитата призвана только оправдать вопрос: А только — тщета человечества обрести счастье, жалкая тщета уподобиться творцу в творении, да и пародия на свой собственный труд:. Зачем здесь напрасно, мимо людей, течет вода? Это оводнило около 1. Но почему же это все так-то получилось у Платонова? Почему инженер не построил города и не напоил его водой?

Загадка текста, который всегда сильнее автора. Литературой ведали крупнейшие деятели государства и партийные чины К. А вот Шкловского поразили голодные деревни, где, собственно, он не заметил вообще никаких вещей. И ему еще повезло, если рождается он в скотных яслях полного скотиной хлева на соломе, а не на глиняной пробке такыра в пустыне и не в голодной избе, выеденной до последней пылинки, до стенной извести.

Надо найти вектор поиска. Что сам географический вектор мышления значим и, может быть, наиболее значим для конечного результата человеческой мысли. Землеустроитель Платонов пространства юга России с года по й исходил как землемер. Для него земля — матерьял, вещество, тяжесть и неподатливость земляных плотин, которые он как инженер в этих местах строил. Он чувствует землю как плоть — то как теплую, живую, материнскую надежную плоть, то как плоть остывшую, смертную плоть могил. И к этой плоти у человечества Платонова отношения тоже чувственные и плотские: С пространством у Платонова совсем иные отношения: Платонов отменяет механические законы движения в пространстве.

Возможно, пространство Платонова устроено, как ветер. Оно, как ветер, набирает силу и устремляется вдаль коридорами степей, не замечая проложенных человеком путей железная дорога Воронеж—Ростов выстроена около года , затем, истратив силу, затихает, покоится в степных травах, чтобы, пробудившись, устремиться рас-пространиться до пределов, действительно чуждых его вольной игре. Такими пределами оказываются, например, города, незыблемо утвержденные на законах обычной геометрии.

Средь городов помянуты, кстати, фабричный Луганск и древний Киев — вскользь, но все же ясно, что вплоть до этих твердынь ничего серьезно чуждого пространству, клубящемуся, как ветер, нет. Луй — пророк, один из тринадцати, которым принадлежит благая весть о Чевенгуре. Даже Копенкин не убежден еще, что в Чевенгуре, а не в вольном степном разлете состоится будущее счастье.

Лишь один Пашинцев видел разбег по степи Пролетарской Силы и ее исчезновение со всадником в отдаленной мгле, похожей на зарождающуюся ночь Как гунн, дремля в седле, Копенкин возвращается через три дня, бросая товарищам непонятные слова:. В историческом контексте эти слова кажутся строчкой из политического завещания вождя, но нам далеко не так ясно, что именно надлежит беречь — сокрытый оболочкой человеческих тел коммунизм, или тот дух безначалия, который жив еще в Чевенгуре, неподвластном цивилизации, или собственно пространство, в которое погружен Чевенгур, которым он переполнен, которое свито в нем, как свиток ветра, как знамя истинной свободы, для которого нет ни уездов, ни губерний, ни субординаций, ни границ, разделивших пространство глупым человеческим умом.

Подобным образом рассуждая, участники экспедиции однажды ощутили, что и свежая российско-украинская государственная граница является межой скоропалительной и претенциозной. Судя по всему, всерьез изменить качество пространства она не могла, хотя и силилась. Раз так, то и сама граница эта не то, что для апостола Луя, но и даже для такой приземленной штуки, как автомобиль, должна была быть проникновенна. Для того, чтобы решиться и свернуть с трассы, не хватало толечки.

В лощине я остановился у древней хаты. Столь, казалось, старой, будто глиной ее обмазывали еще во времена, когда здесь по белгородской черте стали селиться запорожские казаки, разбитые под Берестечком. Хата слабо держалась на краешке вечности. В запущенном саду бесцельно лежали предметы и тряпки, собака сильно злилась на цепи, около забора пугался то ли собаки, то ли меня котенок.

Заглянул в сени, увидел множество банок, которыми сплошь уставлен был пол. Нащупал внутреннюю дверь, подергал. Изображение сразу стало черно-белым: На стене висело несколько фотографий. Обращал на себя внимание портрет красноармейца в буденновке. В доме вещи давно жили самостоятельной от человека жизнью. Они расползлись, заполнили все собою, хотя не было ощущения, что эти вещи живущему здесь человеку нужны. Просто они существовали в доме одновременно с ним, теснясь по углам и его самого тоже притесняя.

Я был убежден, что хозяин хаты — старый, неряшливый дед. Но у калитки столкнулся со старухой, которая ворчливо повела разговор. Я понял, что она недовольна тем, что я забрел в чужой двор, и приветливо спросил: Бабка в жизни видывала виды.

Мне она была не рада и, несмотря на попытки обольщения, сфотографироваться возле хаты не захотела. И в особенности не хотела пускать меня в дом, не зная, что я уже побывал в нем. Видимо, вещи, завладевшие домом, смущали ее: Сын вывез ее с Украины, купив этот дом за четыре, что ли, тысячи русских денег: А дом… Она ухмыльнулась: Покачивая босой ногой другая была в дырявом носке , старуха не жаловалась на жизнь.

В ней жило глубокое равнодушие ко всему, что случилось уже с нею и что еще случится. Над озером вместе с солнцем поднималось ослепительное, беспощадной осенней голубизны небо. На склоне, открытом солнечным лучам, уже клубился в чертогах травы розовый пожар: И самое странное, что всегда так было, с тех пор, как я помню себя.

И тогда, давно, много лет назад, когда деревня еще настоящей деревней была, и сейчас, когда от деревни ничего не осталось почти, кроме памяти. И я еду в память о. Как будто бабушка умирает…. Утром постучал к соседям: Помню, они мне про деревенскую школу рассказывали; про то, как в е годы с учениками пешком ходили давать концерты в дом ветеранов войны… Оставшихся, значит, без родных и без крова ветеранов, доживающих жизнь свою в невероятной бедности и тихом горе.

А дети стихи читали им, пели песни. И, помню, поразило, что инвалиды-калеки всегда выходили встречать детей очень далеко на поворот дороги и старались обязательно им припасти сухарей и обласкать. И что был один барак, где собраны были такие человеческие обломки, изуродованные железом войны, что их не решались детям показать, и так они жили сумеречно, без праздников. Василий Голованов - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки LibKing.

Отзывы читателей о книге К развалинам Чевенгура, автор: Читайте комментарии и мнения людей о произведении. Быть может, и свою тоже… Мирча Элиаде.

Categories: (комплект

1 Replies to “К развалинам Чевенгура Василий Голованов”