This is Default Slide Title

You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

Read more

This is Default Slide Title

You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

Read more

This is Default Slide Title

You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

Read more

Home Col Widget 1

This is first homepage widget area. To customize it, please navigate to Admin Panel -> Appearance -> Widgets and add widgets to Homepage Column #1.

Home Col Widget 2

This is second homepage widget area. To customize it, please navigate to Admin Panel -> Appearance -> Widgets and add widgets to Homepage Column #2.

Home Col Widget 3

This is third homepage widget area. To customize it, please navigate to Admin Panel -> Appearance -> Widgets and add widgets to Homepage Column #3.

Здоровье и долголетие. Исцеляющие методы В. В. Караваева Александр Белов

У нас вы можете скачать книгу Здоровье и долголетие. Исцеляющие методы В. В. Караваева Александр Белов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Пытаюсь увидеть в мусорнике газету. Наконец, нахожу обрывок журнала и обтираюсь им — каждой страницей отдельно. Но грязь въелась в мокрую одежду; придется ехать так домой, пугая пассажиров. Да, что-то невзлюбил я свою собственную книжку, с самого начала, как только ее увидел напечатанной — радости никакой. Приехав домой, бросаю мокрые и смятые экземпляры в шкаф. Наскоро пролистав один, понимаю: Лучше бы я ее не писал…. Верит ли читатель в тайные знаки судьбы, не знаю.

То, что с нами случается, все неспроста. Неспроста я ту книжку написал и напечатал. Неспроста меня чуть было не прибил ящик с инструментами.

Однако за все содеянное надо расплачиваться. Лично я не фаталист, по крайней мере себя таковым не считаю. Но бывают же в жизни странные и необъяснимые вещи…. То ли ангина поразила меня, то ли какой опасный вирус — я так и не понял, но шею мою раздуло. К врачам я не шел — лечился сам: Меж тем шею раздуло капитально: Затем вроде поменьше стала. А тут еще — бац и кусок в горло не лезет. То есть — буквально не лезет. Я рот раскрываю, желаю ухватить, а челюсти перед самым куском сами смыкаются.

Ни творог караваевский, ни лаваш, ни каша — ничего. Я овощи сподобился по-караваевски отваривать. Завертывал их, ставил в теплое место. Этим овощным бульончиком и питался дней двадцать.

Однако чувствую, долго я так не протяну — весь зеленый стал, похудел страшно. Понятно почему — нет полноценного белка — творога, злаков; ни жиров нет, ни углеводов. Чем тело напитать, неизвестно — все организм отвергает напрочь. Поехал в метро по делам, и мою мокрую, потеющую шею так сквознячком из окон вагона продуло, что вспухла она, родимая, до невероятных размеров. Страшный вывод делаю сам для себя: Жизнь в теле идет на угасание. Этот вопрос задают себе, оказывается, не только большевики-коммунисты.

Идти к врачам — ниже своего достоинства. Не всегда помогает система? Моральные и физические мучения мои кончились тем, что я решил как-то поутру для себя: Собрал вещички, тапочки, взял сменное белье и поехал к знакомому врачу в больницу. Взял на всякий случай три яблока — вдруг в больничке проголодаюсь. На негнущихся ногах, в голове туман, дошел я до такси.

Они смотрят на меня, зеленого, и говорят, не моргнув глазом:. Да и не было у меня двух тысяч пятьсот российских денежных знаков. Вошел в метро, все плывет, шея мгновенно взмокла — верный знак, что в вагоне метро просквозит.

Однако сел удачно, напялил на голову какую-то свою старую кепку и за широкой спиной дядьки отсиделся до перехода. Ветер свистит, воет в ушах, а шею мою не трогает.

Да я платочком ее родимую обтираю — не дай Бог опять. Поднимаюсь я с сиденья и ощущаю вдруг, что куда идти — не понимаю. Чувствую одно — умираю я прямо среди этой праздничной летней толпы, едущей в будни на работу.

Она меня несет незнамо куда. Умирать-то я умираю, но слышу все, что происходит вокруг: Однако меня, умирающего, толпа несет куда-то, а я все не умираю. Запихивает меня толпа в какой-то вагон. Вокруг все те же празднично-будничные летние разговоры обо всем и ни о чем. Опять силюсь вспомнить последние строчки Есенина — не получается. Да что же это — и умереть как следует не получается! Опять толпа меня выносит из вагона, опять какой-то переход.

Я понимаю вдруг, что это не толпа меня несет, а какая-то сила. Какая-та часть моего существа уже умерла в переходе между станциями, другая, еще живая — на автомате меня ведет куда-то. Выхожу из метро — солнце светит, людей много.

Впрочем, мысль о втором рождении какая-то вялая. Видно, время еще не пришло. И тут меня пронзает острая как нож мысль: Маршрутка довозит меня до больницы. Выгружаюсь и, забыв закрыть дверь, шатаясь, бреду в приемный покой с тапочками и тремя яблоками.

На меня удивленно смотрит медсестра. Потом меня щупают, раздевают, трогают мою шею. Потом все куда-то уходят. Я, раздетый и мокрый, сижу в приемном покое. Приходит какое-то светило в белом халате. Светило — старый опытный врач кавказской национальности. Уперев мою голову в стену, он довольно грубо и больно хватает меня за горло.

Приходят другие врачи и любуются на мою шею. Меня знобит, но на это никто не обращает внимание. Но у меня не выходит. Мне выдают какие-то праздничные пестрые, короткие больничные панталоны и короткую куртку. Всю мою одежду забирают и в таком нелепом виде ведут в хирургию. И вот я уже лежу на кровати в палате. Ко мне один за другим приходят врачи в странных красивых одеяниях, то цвета морской волны, то терракоты, то ярко-желтых. Очевидно, у врачей сейчас мода такая.

В белых халатах уже редко кого увидишь, только светил науки. Ныне никто никого насильно не лечит… Однако имей в виду: Гной войдет в плевральную область, прорвется внутрь, и каюк тебе. Почему-то я считал, что я должен был умереть, как Караваев, но не отдавать себя в руки врачей… Может, всплыли воспоминания о прочитанной в детстве книге о Павле Корчагине?

И вот две молоденькие сестрички бойко командуют мной: И вот я стою совершенно голый перед двумя девушками. Хотел было пошутить на счет мужского естества, не подвластного рассудку, да взглянув на суровые лица сестер, осекся, да и голос у меня пропал от боли — не до шуток.

Меня укладывают на каталку и завертывают, как младенца, в какую-то теплую ткань. Затем каталка, пересчитав все рытвины и неровности, сотрясаясь на поворотах, как телега без рессор, выезжает на улицу. Меня везут в операционную. Ветер воет в ушах и невероятным холодом обдувает мою мгновенно взмокшую голую шею, как раз не укутанную в теплую ткань. Но руки у меня под одеялом, и я даже не могу обтереть пот.

В сияющей, как большой театр, операционной мою голову накрывают пропитанной спиртом белоснежной простыней. Я буквально задыхаюсь под ней от ненавистных паров спирта. Его появление сродни появлению иерарха: Да и я сам не знаю. Однако с трудом достаю руку из-под простыни и каких-то тяжелых покрывал и машу врачам и сестрам — своеобразное приветствие.

Врач, копашась в моей шее, заводит невинный разговор с операционными сестрами о запеченном палтусе, которого планировалось приготовить на даче. Но теперь уж не успеют — внеплановая операция.

Далее следуют пикантные подробности, как готовить палтус. Я думаю, что врачи во время операции говорят о посторонних вещах, чтобы успокоить больных. Не думаю, что, глядя на мою развороченную, истекающую кровью шею, врач захотел палтуса. Не вампир же он? Возвращают меня назад в палату на той же каталке, что и привезли, с шеей, замотанной в бинты.

Вставляют дренаж с пластмассовой посудиной для оттока жидкости, ставят холод — ледышку, завернутую в плотную материю, дают кучу таблеток. Среди прочего колют уколы. Антибиотики — догадываюсь я. Я опять чувствую себя предателем.

Таблетки, которыми меня потчевали, я пытался сразу не глотать. Вспомнил, что Караваев говорил: Я разжевывал таблетки и пытался проглотить полученную таким образом кашицу. Боже, какая это гадость! Меня чуть не вырвало. Последнюю таблетку, маленькую, белую, я бросил под кровать. Это был демидрол, морфин или что-то в этом духе. Я не спал всю ночь. Мне мерещилось, что кто-то настойчиво и безутешно зовет маму. Мне опять казалось, что я умираю.

До последней буковки вспомнил, до последней запятой. Это удивительно еще и потому, что читал я этот роман мельком, невнимательно. Слезы сами брызнули из глаз. Для читателя, не читавшего этот роман Тэффи, поясню, что выдающаяся русская писательница описывает в нем большевистский переворот, и то, как она бежала из России.

Яркие образы и огненно правдивые слова этого романа падают прямо в душу и застревают в ней навечно. Если бы детям читали этот роман в школе, хотя бы отрывок из него, я ручаюсь: Беда только в том, что никто этот роман не читал. Тэффи эмигрировала после революции и умерла во Франции в году. Большевикам-коммунистам Тэффи, как можно было предполагать, была глубоко не симпатична и о ней попытались забыть — не было такой писательницы.

При чем тут этот роман и как он связан с моей болезнью, я сказать не могу. Наверное, этот был метод вытеснения, интуитивно найденный самим больным организмом, когда моральная боль подавляет физическую. Еще совершенно некстати я вспоминал милое лицо одноклассницы. После школы она вышла замуж за моего друга.

Теперь она уже бабушка. Я часто встречаю ее на детской площадке вместе с внуком-карапузом, который увлеченно копается в песочнице. Судьбы людей — как странно они порой переплетаются…. Тэффи, одноклассница — наверное, и мозг мой нуждается в лечении, а не только шея.

Днем за окном ветер трепал верхушки деревьев. Крыши домов ощетинились антеннами. Было в этих антеннах что-то враждебное. Были похожи они на иглы. Днем кто-то неумело играл в соседней палате на флейте. Выходило очень печально; как-то по-тибетски — когда воют их большие трубы. Наверное, это был звук смерти. Также протяжно и неприятно выли водопроводные трубы, когда кто-то включал воду. Отличить одно от другого было не просто.

Сколько помню себя, в домах, в пионерских лагерях, в казармах — везде выли трубы. У нас это, очевидно, считается, если не нормой жизни, так в порядке вещей. Могу поделиться с читателем еще одним грустным наблюдением — о скорых, которых, по крайней мере на улицах Москвы, стало заметно больше, то и дело заслышишь вой сирены под стенами больнички.

Значит, денег больше выделяют на медицину. Однако от этого люди не перестали умирать — умирают как и прежде, только в присутствии врачей. Кормили в больнице так себе — жиденький супчик, соленое картофельное пюре на воде, жесткая мясная или рыбная котлетка, съежившаяся в шар, кусочек розовой дешевой колбасы раньше, до перестройки, такая стоила 1 р. Хлеб я не ел, мясо и рыбу тоже, но супчик хлебал. Очень скоро мне стало не хватать калорий. Иногда на ужин приносили печенье.

Я стал упрашивать раздатчицу дать мне немного печенья: Я быстро отощал и уже вполне мог сниматься в фильме про войну. Кроме того, я не брился, и сестра во время очередной перевязки сказала мне, в виде комплемента что ли, что я похож на белого офицера. Я вспоминал и вспоминал перлы из ее романа, не такого уж длинного.

И этим занимался и днем и ночью. Что-то в этом романе было такое, что заставляло переосмыслить собственную жизнь. У меня самого дальние родичи были белые офицеры, может быть заговорила генетическая память? Чтобы восстановить политическое равновесие со своей семьей, скажу, что среди родни у меня были и красные командиры. Я даже, в порыве, хотел было врачу посоветовать почитать роман Тэффи, но вовремя спохватился, вспомнив о палтусе.

Может я и преувеличиваю насчет книги. Вот Тэффи свою книгу написала вдали от родины. А кто ее читал? Я думаю, что у демократов современных кишка тонка ее читать. Сразу видно будет, откуда ноги растут.

Демократы наши в массе своей бывшие коммунисты. Ленина из Мавзолея вынести и похоронить по-человечески не могут…. Опять я сбиваюсь на политику, а не хотелось бы. Видно так устроен человек — не может он жить изолированно в своем мирке, даже пользуясь системой Караваева… Это все равно что Ленин забальзамированный. Человеку требуется общение с себе подобными.

Из больницы не выпускали, даже дойти до ближайшего ларька нельзя — купить лаваш там или что-либо в этом роде. Три яблока, взятые мною, были уже давно сгрызаны. Пришлось мне через какое-то время бежать из больницы. Ситуация осложнялось тем, что меня совсем закололи. Последний укол попал в то же самое место, что и предыдущий.

Он и решил дело: Известное место от этих уколов стало просто каменным. Знакомый врач, сделав мне небольшой надрез скальпелем на зашитой шее, вручил кучу одноразовых шприцев, антибактериальную мазь и кучу стерильных марлевых салфеток и бинтов….

Я вышел из больницы на негнущихся ногах, попробовал догнать маршрутку, но бежать не смог. Видно я переоценил свои силы: Дня два из меня с потом выходили лекарства; их зловонные запахи пропитали всю постель.

Потом я отъедался, как сумасшедший; какой-то жор на меня напал. Я целыми днями ел, ел и ел. Пока родные не забеспокоились — почему я так много ем? Но я уже наел себе щечки, и организм сам упокоился, очевидно, понял каким-то своим особым чувством, что голодная смерть ему не грозит. Однако после больницы появились и осложнения: Смазывал обе ноги через каждые полтора часа. Вроде сошло, но надолго ли? Как пелось в советской песне: Победила ли караваевская система?

Может быть, победила или победит еще. Вот я и пытаюсь воспринимать. Одно дело — писать книжки о здоровье, а другое дело за это здоровье бороться. Скорее всего, не каждый читатель знает, кто такой Караваев. Да и откуда читателю знать эту фамилию. О нем не писали в газетах, о нем не рассказывали по радио и телевидению. И даже Малахов в своей ТВ-шной передаче о здоровье, по-моему, ни разу не упомянул эту фамилию.

На титульном листе стояла фамилия В. На самом деле Караваев эту книжку не писал. Тем, что увидела самиздатовский свет, она обязана ближайшему помощнику Караваева С. Это именно он записал караваевские лекции на магнитофон, обработал записи и составил книжку под таким названием… Караваев ее видел, редактировал и одобрил.

Но вышел самиздатовский тираж небольшим — всего триста экземпляров денег не хватило. Правда, люди потом сами под копирку распечатывали на машинках по нескольку экземпляров и раздавали знакомым.

Все хотели быть здоровыми, даже в советские застойные годы. В самом деле, может быть, я необоснованно в начале своего повествования увлекся бытописанием своей собственной персоны? Надо бы восстановить историческую и нравственную справедливость и поговорить о самом Караваеве и о его оздоровительной системе подробно.

Подозреваю, что читателю, привыкшему считать в граммах, мерить в сантиметрах и читать характеристики, наверняка хотелось бы знать, кто такой Караваев. Где родился, на ком женился, чем отличился. Однако подобного рода информация лично мне кажется скучной, и писать очередную биографию Караваева мне, скажем прямо, лень. Ее биографию , по-моему, без всякого труда можно найти в Интернете.

Скажу лишь, что Караваев родился в м году двадцатого века в Риге. Год весьма был благодатен для России, сегодня бы его назвали тучным… Что касается Риги, то город это красивый, особенно его старая часть. Караваев тоже часто бывал на этой самой площади перед ратушей. И было это более полувека назад. Жил Караваев на окраине Риги в двухэтажном деревянном доме. Это был обычный дом, с воротами и ставнями — таких домов еще много осталось в небольших городках средней полосы России.

В 13 лет Караваев заболел… Это и предопределило его дальнейшую судьбу. Как он сам позже говаривал: Вот как-то в весенний погожий день на пороге его квартиры появился долговязый врач, старый скептик, взявший за правило не скрывать от своих пациентов страшные диагнозы. Мать, еще молодая женщина, без седины в волосах, привела врача в комнату сына:. Из саквояжа извлекались всякие новомодные медикаменты, но не обошлось и без обычной врачебной трубки.

Вите было очень интересно — почему вдруг такой ажиотаж вокруг его персоны, почему его срочно уложили в постель, почему вызвали врача. Болезни он сейчас не чувствовал. Витя встал с кровати и, тихонько ступая босыми ногами по давно не крашенным половицам старого дома, старался как можно меньше шуметь. Он прокрался в коридор и прильнул ухом к затворенной двери спальни матери. Вы, мамаша, на меня не обижайтесь. У меня репутация честного врача — можете справиться в больнице.

Кавернозный туберкулез не лечится. Жить ему осталось несколько дней. От силы недели две-три. Видели вы, как у него лихорадочно блестят глаза? Про глаза доктор прибавил так, для красного словца. Я, мамаша, никогда не скрываю перед больными их диагноз — это мой принцип. Витя неслышно вернулся в постель и зарылся головой в подушку. Его уже давно мучил сухой кашель, как-то появилась кровь.

Но умирать ему не хотелось. Жизнь манила его солнечным ярким светом, пробивавшимся через плотные малиновые занавеси в комнату, запахом расцветшего жасмина под окном, молодой смолистой листвой старого тополя, росшего у их дома. На следующий день, когда в доме все еще спали и солнце только-только коснулось своими ласковыми лучами деревянной покрашенной в розовый цвет стены, Витя сбежал из дома.

Мать не слышала, как он ушел. Она провела бессонную ночь. Чтобы не разбудить домашних, она тихонько плакала, вытирая слезы комочком батистового платочка. Лишь под утро она заснула. Витя оделся и на цыпочках вышел из дома.

Он не знал, куда он пойдет. Ему было все равно. Но ему не хотелось оставаться там, где для него было все кончено и нужно было заниматься только одним: Он шел по проселочной дороге. Невдалеке потянулись перелески, солнце уже припекало. Витя укрылся от зноя под тенистым пологом леса.

На краю поляны он увидел пасеку. Кто-то на ней работал в белой одежде. Витя хотел есть, его мучил кашель. Пасечник, еще крепкий старик, поднял голову и посмотрел на Витю. Поди, матери скажи, что нашел травника, мол, он меня взялся полечить… А то мать-то волнуется.

Витя ходил на пасеку, помогал как мог старику. Тот поил его травами, подробно рассказывая, какая травинка чего лечит. Ходил Витя вместе с дедом и в сосновый бор, живицу собирал.

Туда за несколько дней натекала смолистая живица. Из нее дед выпаривал самопальный живичный скипидар и заставлял Витю вдыхать пары подогретого скипидара. После двухчасовой ингаляции оба шли снова в сосновый бор, где дед учил Витю петь — надо было легкие разрабатывать.

Они на два голоса пели все: И это было чудо. Ибо кавернозный двусторонний туберкулез, именно такой, какой был у Караваева, не лечится даже современной медициной. Жизнь манила Караваева своей неизведанностью. Его интересовало буквально все. Вот он студент железнодорожного техникума — осуществилась его детская мечта стать машинистом, разобраться в хитросплетениях железнодорожных путей… Эти пути так похожи на судьбы людей.

Вот он посещает занятия в Рижском университете. Биология, медицина, философия — предмет его пристального внимания… Вот Караваев на занятиях йогой она была чрезвычайно популярна в начале двадцатого веке в Риге, как и в других европейских столицах. Но более всего Караваева привлекает человек — тайна его бытия и происхождения. Зарождается человек в маленьком пузырьке, появляется на свет беспомощным, но растет, крепнет его тело — он становится взрослым… Потом тело стареет, и уходит человек за грань очерченного земного круга.

Для чего он посетил сей мир? Караваев пытается для себя отыскать ответ на эти вечные вопросы бытия. Красивая девушка машет ему рукой среди песчаных дюн и изогнутых ветром сосен.

Вот они уже вместе. Ветер треплет ее мокрые волосы. Пена длинными волнистыми змеями извивается у их ног…. Однако причудливы и неисповедимы пути, уготованные Богом человеку в этом мире.

Караваев поет в церковном хоре православного храма и чувствует, почти наверняка знает, что есть нечто большее, чем жизнь с ее привычными радостями. Есть то, что он впоследствии назовет Океаном Разума. И лишь совесть одна соединяет каждого человека с этим океаном. Караваев чувствует свою миссию. Он ощущает, что он не такой, как все. Он верит, что был рожден второй раз не для того, чтобы срывать плоды наслаждений с древа времени.

Это чувство ему привил его наставник — старый пасечник-целитель. У него растет маленькая дочь. Теперь он живет в старой Риге, в его личной библиотеке собрано множество книг по йоге, эзотерике, целительству.

Однако Караваев чувствует настоятельную потребность объединить разрозненные знания о человеке, о методах исцеления в единую систему. Система оздоровления явилась Караваеву во сне во всей своей цельности и единстве. Она явилась в сиянии и блеске озарения, как являлась, наверное, античная богиня своему преданному поклоннику, проводившему ночи у порога древнего храма…. Осталось прояснить лишь некоторые детали оздоровительной системы.

Однако на это ушло несколько лет. И вот система создана. Караваев страстно желает испытать ее, но на ком — на страждущих и больных? Этого Караваеву мало, требуется нечто большее. Система включает в себя комплексные знания о человеке, его психике, реактивности организма. Для испытания требовался эффект присутствия целителя. Было ясное утро, одно из тех, какое бывает в самом конце июня.

Караваев стоял у окна и смотрел на летавший над городом немецкий самолет. Несмотря на сигнал воздушной тревоги, он не спешил укрыться в подвале дома, где на скорую руку было оборудовано бомбоубежище. Однако самолет летал над городом, не отвечая на разрозненные револьверные выстрелы отходивших красных частей, и было в этом что-то завораживающе зловещее. Караваев машинально провел рукой по щеке: В этот момент немецкий ас полоснул наугад по жилым рижским кварталам пулеметной очередью… Караваев услышал звон разбитого оконного стекла за своей спиной.

Во все стороны разлетелись осколки. Пулеметные пули заскрежетали по стене дома. А в следующее мгновение пришло, как озарение, понимание того, что Совесть-Интуиция спасет всякого, к кому только она благосклонна. Не следует проявлять слабость, надо только верить, верить ей одной…. Странные замысловатые узоры рисует судьба во времени и пространстве, подобно зимним узорам на окнах, она никогда не повторяется, в ней есть своя логика, но предугадать очередной поворот жизненного сюжета отдельно взятого человека практически невозможно.

Караваева не тронули немцы. Более того, причислив его к рижской буржуазной публике, они ему выдали пропуск, и он мог свободно передвигаться по территории Риги и ее пригороду. У Караваева оказались развязаны руки.

Он мог собирать травы, живицу, готовить целебные настои и лечить страждущих… Уже в то время у него было немало пациентов. Когда в Ригу пришли советские войска, Караваева арестовали. Следователь НКВД, ухмыляясь, склонял Караваева к подписанию кипы ложных обвинений, где Караваев признавал себя агентом, саботажником, уклонистом и организатором подрывной ячейки. Старая рижская тюрьма с толстенными стенами видала виды. В свое время, когда немцы только подходили к Риге, Караваева в общей неразберихе и при нехватке кадров назначили наркомом по эвакуации крупного завода.

Однако неожиданное появление немецких моторизированных частей в окрестностях Риги 1 июля сделало эвакуацию невозможной. Следователь НКВД требовал от Караваева признательных показаний в том, что он саботировал приказ по эвакуации и сдал завод немцам.

И это было самое серьезное обвинение. Следователь, в выгоревшей гимнастерке, затянутый в портупею, ухмылялся: И не таких саботажников раскалывали!

Кормили заключенных плохо — специально плохо, чтобы они были посговорчивей. В камере он по нескольку часов занимался йогой. Лязгнул замочек глазка, и охранник заглянул в камеру. Но что он увидел! Караваев стоял на голове, вытянув руки по швам, ноги упирались в низкий потолок камеры. Через четыре минуты в камеру к Караваеву уже спешила группа товарищей: Караваев молча продемонстрировал, как именно: Стоя на одной голове, он умудрялся сохранять равновесие в такой странной и, казалось бы, противоестественной для человека позе.

Это была уникальная асана, которую Караваев освоил еще в юности, интенсивно занимаясь хатха-йогой. Охрана смотрела на качающегося и стоящего на одной голове Караваева и недоумевала, как такое может быть. О происшествии доложили следователю. Советую вам не отпираться. Дабы предотвратить метеоризм, я использую упражнения восточных оздоровительных практик. Но меня вы не проведете. Я приглашу понятых, и, если в их присутствии вы не сделаете того, о чем говорите, я вам запишу еще и подготовку к побегу.

Понятые — солдаты срочной службы — робко вошли в кабинет следователя и уставились на возмутителя спокойствия… Караваев встал на голову, распрямил тело, вытянул вверх ноги и руки и стал качаться, как маятник. Караваев был весьма высокого роста — его тело протянулось снизу вверх до самого потолка. Казалось, что он каким-то неведомым способом встал на потолке и раскачивается.

Затем следователь неожиданно нахмурил брови и, подтянув портупею, сказал: Стоя в своей камере, прислонясь к холодной ее стене сидеть днем воспрещалось , Караваев продумывал аргументы в пользу своей защиты и оправдания. И вдруг он неожиданно поймал себя на мысли о том, что сам же просил у судьбы испытать его на прочность.

Новая мысль была ясная и четкая, достойная Рахметова с его гвоздями: Караваев поступил именно так. Утром у следователя он подписал все бумаги, безоговорочно признал все обвинения. Уже через неделю была тройка, в военное время заменявшая суды. Везли Караваева на место отбывания наказания — на Колыму — через всю Россию.

Переезд длился долго — несколько месяцев. Пересыльная тюрьма в Красноярске стала очередным испытанием для Караваева. Партию зеков продержали на морозе пять часов в ожидании, когда прибудут полуторки с конвоирами. На Караваеве была арестантская роба, выданная еще в Риге; никто не позаботился, чтобы обеспечить его зимней одеждой. Сам по себе мороз был не страшен Караваеву, с юности закалявшему свой организм… Но ветер, пронзающий до костей, от которого нельзя было никуда укрыться!..

Два человека из этой партии заключенных умерли через несколько дней, еще пять — через неделю. Караваев отделался сравнительно легко — схватил воспаление легких. Понятно, что в пересыльной тюрьме зимой невозможно было найти нужных трав, приготовить лекарство.

Но надо было бороться. По благоприятному стечению обстоятельств, Караваеву дали наряд на кухне. Он и не показывал вида, что болен.

Не было в пересылке ни врача, ни медпункта. Драил котлы, мыл кафельный пол, чистил закоченевшими руками мороженые кочаны капусты от верхних почерневших листьев.

Это добро он не вываливал в общий мусорный бак, а складывал отдельно. Потом прибавил к капустным листам картофельные очистки и замороженную ботву редиса. Затем укутал в свою собственную телогрейку — до утра. Добавив в него машинного масла и немного бензина, перелив в бутылку, Караваев постоянно натирал этой вонючей смесью грудь и спину. Через пару дней ему удалось сбить температуру.

Еще через неделю такой интенсивной терапии воспаление легких было ликвидировано. Очевидно, здесь нужно сделать небольшое лирическое отступление-пояснение, дабы у читателя не сложилось превратного впечатления о Караваеве.

Большинство читателей принадлежат, как я думаю, к гендерному типу потребителя материальных благ и удовольствий. Такому типу читателя близки другие ценностные ориентиры, нежели Караваеву. Из этого вовсе не следует, что читатель плохой или Караваев какой-то не такой. Просто, говоря обычным языком, все люди разные. Современное общество ориентирует на потребление, и правильно делает, вот мы и потребляем — все: Сами же производим это все и сами потребляем.

Общество прошлого века было ориентировано на другие ценности. Многие в то время искали себе лихо… В то время была популярна идея, которую выразил еще М. Что я мог, так это уговорить свою мать не верить врачам, а взяться за исцеление своего организма при помощи караваевской системы. Делал я это по-мальчишески неумело, где уговорами, а где и покрикиванием пытался заставить мать пить караваевский травяной сбор, натирать тело наружным караваевским бальзамом.

Я много говорил ей о диете, о правильном питании. Притащил даже распечатку самиздата с караваевской системой, посвященную приготовлению пищи и другим премудростям исцеления. Помнится, после безуспешных попыток вовлечь мать в свою веру, я осерчал и даже неделю не разговаривал с ней. Она же верила врачам, делала только то, что они скажут; меж тем ей становилось все хуже и хуже. Помнится, мать спросила меня что-то. Я грубо ей ответил, можно сказать наорал на нее.

Она, словно зверь, завыла от невыразимой обиды и бросилась на постель, зарылась головой в подушку. Я подбежал к ней, погладил ее морщинистые руки с сухой кожей и обломанными ногтями, извинился…. За неделю до ухода у матери неожиданно переменился характер. Она стала намного мягче, добрее, что ли; заинтересовалась народной медициной, стала проявлять интерес к народным рецептам. Но было уже поздно.

Глотнув на ночь смесь из масла и лимонного сока для очистки печени, она ушла из жизни. Мне тогда казалось странным, необъяснимым — почему родной человек упорно отказывался следовать действенному средству, в коем я видел спасение? И лишь позднее я понял простую вещь — нужно любить свою мать, нужно уметь прощать ей и принимать ее такой, какая она есть.

У каждого человека своя судьба. И никто не может заявлять права на другого как на свою собственность…. Любите своих матерей, пока они живы, спешите любить! Лишь одна любовь способна вернуть человека к жизни! Позднее я убедился на множестве примеров, что люди сами выбирают свою судьбу. Они скорее умрут, чем изменят себя, свои привычки и привязанности. И это их качество надо тоже уметь принять. На это способна лишь одна любовь! Моя бабушка не принимала лекарства, не верили ни во врачей, ни в целителей.

Она просто умерла, когда ей пришел срок. Перед смертью она спросила меня, не хочу ли я жить с ней в отдельном домике, в красивом месте у ручья. Теперь я понимаю, что она могла провидеть перед смертью свою будущую жизнь. Приглашала принять в ней участие. Она отвела глаза и бросила фразу: Александр Белов - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки LibKing.

Отзывы читателей о книге Здоровье и долголетие. Читайте комментарии и мнения людей о произведении. Александр Белов Здоровье и долголетие.

Categories: Александр

4 Replies to “Здоровье и долголетие. Исцеляющие методы В. В. Караваева Александр Белов”